Главная » 2018 » Январь » 5 » Падение к Солнцу
18:59
Падение к Солнцу
День I

Взошла оранжевая звёздочка над асфальтовым горизонтом

— Ну и как её зовут?

Квиритус попытался изобразить недоумение:
— Кого?
— А из-за кого ты уже четвёртый день приходишь на работу с таким ужасно-счастливым выражением лица, что становишься похож на влюблённого школьника?
— Ни на кого я не похож…
- Ага, а я Джоан Роулинг. Да ладно, Квир, перестань притворяться наивным подростком — кто эта романтическая героиня?

Квир нацепил на себя своё самое серьёзное выражение лица, максимально серьёзно выпятил грудь, очень серьёзно поднял подбородок и ужасно серьёзным шагом направился к своему рабочему месту. Сел. Пнул системный блок, украдкой посмотрел на часы. Минута. Полторы минуты. Две, две с половиной. Компьютер включился, Квиритус защёлкал мышкой, открывая нужные документы. Четыре минуты. Четыре с половиной, пять…

— Аглая.
— Ну вот, а ты говорил, что не признается. Подставляй лоб.
Щелчок.
— Ну и что это за Аглая, кто-то из наших?
- Нет, она из города, приехала в гости к брату на неделю.
— Из города, серьёзно? Вечный потребитель, дитя автоматизации, представитель ни к чему не стремящейся серой массы? Чем же она тебя смогла привлечь?
— Если б ты её сам видел, ты бы так не говорил. В нашей литературной деревне Аглая — как луч света в тёмном царстве, как капля мёда в бочке дёгтя! Она… весёлая. Забавная, смешная. Рядом с ней жить хочется, понимаешь?! Жить хочется рядом с этой «представительницей серой массы», а рядом с местными барышнями из вашего «творческого многоцветия» хочется умереть. Она забавная, она смешная, она весёлая, она излучает счастье. Всегда улыбается. Ты видел где-нибудь ещё человека, который всегда улыбается? Нет, конечно, чего я спрашиваю. В литдеревне нет таких — здесь все унылые, у всех вечно какие-то проблемы. А она…
— Не обижайся, я не хотел тебя обидеть. И её тоже не хотел обидеть. Мне просто кажется странным, неестественным для молодого писателя водить дружбу с городскими бездельниками.
— Можешь считать, что я не обиделся. Но больше, пожалуйста, пожалуйста, никаких презрительных намёков в адрес моей девушки.

Никакого презрения в адрес горожанки. Непростое требование для литераторов, привыкших свысока относиться к бездельничающему большинству. Свысока относиться к тем, кто ничего не создавал, ни о чём не задумывался, не занимался ничем интересным; кто просто жил — где-то далеко рядом, в полумифическом «городе» на соседней станции.
Лучший способ не высказывать презрение — не высказывать вообще ничего. Смущённые необычным поведением коллеги литераторы разбредались по местам. Щёлканье мышек, гудение системных блоков, треск клавиатур понемногу превращали неловкое молчание в спокойную рабочую тишину. Привычные звуки нежно укутывали погружающихся в уютные вселенные своих книжных серий молодых людей. Уютные, почти родные вселенные — знакомые до мелочей, до крохотных подробностей.

В литературной деревне редко появлялись новые сюжеты, и почти никогда — новые миры. Случайно родившаяся красивая история пересказывалась в огромном количестве других книжных серий, простые старые фабулы сплетались во всё более и более сложные конструкции, перерождаясь в десятках выдуманных миров. Перерождение, пересказ, адаптация чужих историй к миру своей книжной серии занимали большую часть рабочего времени литераторов. Знающие тысячи мелких подробностей, они следили, чтобы истории вписывались в нужную вселенную, вписывались аккуратно и логично. «70% рутины, 30% творчества, смешать, но не взбалтывать» — рецепт их странной профессии. Неинтересно, скучно, — но так нужно, так удобно, так проще. Освобождённое от необходимости работать поколение полной автоматизации читало ужасно быстро, оно требовало всё новые и новые книги, всё новые и новые истории. Безыдейные, простые, глупые — всё больше и больше. Поколению полной автоматизации были неинтересны новые книжные серии — уютно устроившимся в старых вымышленных вселенных людям не хотелось из них вылезать, — это слишком сложно: сначала автору нужно объяснить устройство своего свежеиспечённого мира, ненавязчиво рассказать о важных деталях; сначала читателю нужно вникнуть в эту кучу важных деталей, понять и представить устройство свежеиспечённого мира; — и только потом начнётся настоящее приключение. Это слишком сложно. Это слишком сложно для обленившегося и инертного поколения. Обленившееся и инертное поколение продолжало читать неимоверно разросшиеся старые книжные серии.

Семнадцать ноль-ноль. Пять часов вечера, конец рабочего дня. Квиритус ударил ногой по кнопке выключения компьютера, собрался и вышел из офиса. Он всё ещё был немного зол на коллег, которые не смогли держать язык за зубами (а свои глупые высокомерные суждения — при себе). Квиритус ни с кем сегодня не разговаривал — ни в обеденный перерыв, ни во время кофе-брейка. До завтрашнего дня он придёт в норму — завтра он как обычно будет меняться принесёнными бутербродами, спорить на щелбаны и соревноваться в остроумии, подшучивая над писательницами, гуляющими под окнами. Завтра он придёт в норму, — а пока можно ещё шестнадцать часов обижаться и ни с кем не разговаривать.

Аглая… Девушка в оранжевом весеннем пальто, с тёмно-зелёными кончиками волос — он встретил её здесь пять дней, сто семнадцать часов назад. В ярком оранжевом пальто, она шла и улыбалась прохожим. Настоящее Солнышко. Такая светлая, счастливая, такая непохожая на местных жителей. В неё невозможно было не влюбиться с первого взгляда. Квиритус не мог не влюбиться в неё.
Идиот. Он не смог подойти к ней, не смог познакомиться. Влюблённый, он просто шёл за ней, шёл по пятам, след в след. Она заметила его, оборачивалась и смеялась, он краснел — и продолжал идти за ней, по пятам, след в след. Она оборачивалась и смеялась, и смеялась, и смеялась, а он всё сильнее краснел. Играя в эту древнюю как мир игру, в эту старую как мир игру, они дошли до её подъезда. Аглая, пунцовая от хохота, спросила имя и номер телефона смешного незнакомца. Квиритус, пунцовый от смущения, представился и предложил встретиться — на следующий день, там же, в половину шестого. Они встретились — и на следующий день, и на следующий за следующим днём, а потом ещё и в среду, и в четверг они встречались на одном и том же месте — и шли гулять, гулять по скучным улицам литературной деревни. Когда Аглая шла рядом, эти улицы почему-то не казались такими уж скучными — Аглая видела глупые рожицы в криво покрашенных стенах домов, видела улыбки в пятнах грязи на автомобилях. Когда она шла рядом, Квиритус мог смотреть на мир её глазами — глазами смеющегося ребёнка. Он мог смотреть на мир и видеть мир — огромный и смешной, красивый, полный всяких интересных штук — симфонический оркестр, которым дирижировало Счастье.
А не подпольный ансамбль детского творчества под управлением Нелепого Желания Угодить Папе.

Квиритус вспомнил отца. Двухметровый великан, до последней секунды умудрившийся сохранить грозное выражение лица. Уважаемый литератор, создатель серии «Четыре пары разноцветных крыльев» — исторического технофэнтэзи: поединки, военные сражения, находки, загадки, тонкие политические игры и остроумные инженерные решения — на фоне отвратительно меняющегося мира начала двадцать первого века. Отец хорошо знал историю, любил легенды и волшебные сказки, разбирался в физике, имел свои оригинальные представления о том, как может работать магия. Отец интересовался окружающим миром — всерьёз интересовался этим миром; изучал его, что-то искал, читал, исследовал, подолгу размышлял над тем, что нашёл. Он был одним из немногих, кто действительно мог создать целую вселенную — его жизненного опыта, ума, эрудиции хватало, чтобы продумать все детали, чтобы устроить всё настолько логично, естественно, правильно, что вымышленная реальность казалась настоящей.
Витольд Кэрролл всегда говорил сыну, что согласится с любым его выбором, — но не с отсутствием выбора. Настоящий Творец, он не понимал, не мог понимать тех, кто обменял свой шанс создать что-то стоящее на беззаботное существование. На выпускном Квира Витольд единственный из родителей не волновался; он был уверен: его сын не сбежит в город.
Квиритус и не сбежал. Наверное, испугался гнева отца, а может в последний момент в нём и в самом деле проснулась тяга к творчеству. Он выбрал литературу как самый приемлемый (единственный приемлемый?) для себя род деятельности — к политике, кинематографу, науке душа не лежала совсем.

Квиритус вспомнил университет. Перед ними на широкие столы клали рассказы, повести, целые серии — и безжалостно препарировали, разделяли на составные части, демонстрировали омерзительные механизмы, приводящие составные части в движение. С хладнокровием, присущим только психоаналитикам и университетским профессорам, их университетские профессора рассказывали о гадостном каркасе возвышенной человеческой души и о том, как можно использовать эти неприятные факты; как можно несколькими строчками вызвать что-то грязно-расплывчатое из мрачных закутков личности и заставить читающего поверить, что эти несколько строчек адресованы ему, именно и только ему; как писать «между строк» так, чтобы каждый был уверен в исключительности своей способности увидеть этот спрятанный глубокий смысл.

— Квирик!

Аглая? Да, вон она — взошла оранжевая звёздочка над асфальтовым горизонтом.

— Привет! Ты немного опозда…
— Я хочу тебя кое с кем познакомить, идём!

Квиритус шутливо-обречённо вздохнул и поспешил за убегающим рыжим пальто. Арка, чей-то дворик, пешеходная улица, поворот, ещё одна пешеходная улица, чей-то дворик…

— Володя!

Владимир Халпберн, старший писатель Семнадцатого дома литераторов, редактор, корректор и непосредственный начальник Квиритуса Кэрролла, — или просто Володя, — сидел на обшарпанной скамейке посреди пустого дворика и подкармливал воробьёв.

— Володя, знакомься: это Квирик, мой новый друг. Квир, это Володя, мой старший брат.
— Так значит, Квирик, верно? Я не ошибаюсь в произношении? Ну здравствуйте, Квирик, приятно познакомиться. Достаточно неожиданная встреча, вы не находите, мистер Кэрролл?
— Ээм… Добрый вечер, мистер Халпберн?

— Ух ты, так вы знакомы?
— Вот что значит «деревня», да, Глая? Никого ни с кем познакомить нельзя без того, чтобы они не работали в соседних кабинетах. Я прав, Квиритус??
— Так вы… Так она ваша сестра? Ваша сестра?
— Да. Вас это удивляет?
— Нет… То есть да. То есть нет, но просто — очень неожиданное совпадение.
— Что старший брат вашей девушки — ваш непосредственый начальник? Что ж, бывает, - улыбнулся Владимир.
— Ну так всё-таки это более впечатляющий факт, чем то, что молодой человек вашей сестры — ваш непосредственный подчинённый, не правда ли, мистер Халпберн?

Мужчина в модно изляпаных краской джинсах расхохотался:
— Ну надо же, общество Глайки определённо идёт вам на пользу, Квиритус! Наконец-то вы начали разговаривать со мной, а не просто отвечать на мои реплики!
— Володя, пожалуйста, прекрати смеяться над Квириком, иначе, судя по его лицу, это грозит остаться вашим первым и последним настоящим разговором!

Впервые за всё время их знакомства Аглая попыталась сделать серьёзное лицо. Получилось, правда, не очень убедительно — уголки губ совершенно-не-по-серьёзному подрагивали, да и глаза упрямо не желали притворяться. Попытка засчитана, но попытка перестать хохотать Владимира не убедила. Зато, по-видимому, кое-что напомнила.
Старший писатель Семнадцатого дома литераторов почти задумчиво посмотрел на сестрёнкиного кавалера.

— Глая завтра уезжает.
- Что?!
— Её ко мне надолго не отпускают, боятся. Да и у меня отпуск кончается, а что ей делать дома одной?
— Значит, завтра я тебя уже не увижу?
- Эй, Квиритус, погоди, дослушай сначала! Глая завтра уезжает, а у меня отпуск заканчивается тоже завтра. Ты не мог бы её за меня проводить?
— Ух ты.. Да, конечно мог бы, но… Как же работа и всё такое прочее?
— Можешь считать, что с этого момента у тебя двухдневная командировка в город.

Квир посмотрел на Аглаю и мечтательно улыбнулся. Нет, всё-таки есть свои преимущества в том, что брат твоей подруги — Владимир Халпберн.
— Видимо, эту твою чеширскую улыбку можно расценивать как согласие. Правильно я интерпретирую?
Конечно, правильно! Улыбка стала ещё чешире.
— Что ж, видимо это означает «да». Тогда завтра, здесь же, полдевятого утра. Много вещей с собой не бери — поможешь Аглае с её четыремя чемоданами. Хорошо?
Конечно, хорошо! Разве это не очевидно?

- А, да, и — чуть не забыл: то, что ты там сейчас пишешь — что бы то ни было, — нужно за эти два дня дописать. Это же как-никак командировка, а не каникулы!

День II

Вселенная хохотала

Владимир не преувеличивал, когда говорил о четырёх чемоданах. Оказывается, не преувеличивал — ни про четыре, ни про чемоданы: две пары параллелепипедов 20×70×50, весёленьких расцветок, требовалось дотащить до далёкого вокзала. И, чёрт возьми, тяжёлых две пары параллелепипидов!
Аглая будто и не замечала страданий своего спутника, спокойно спускалась вниз по бетонной лестнице. Видимо, транспортировку своего немаленького багажа она считала плёвым делом для мужчины в самом расцвете сил. Квиритус пыхтел, потел, подпинывал вверх выскальзывающие из рук единицы багажа, — старался как мог, но всё же четыре тяжеленных чемодана — это слишком много для одного литератора (далеко не атлетического телосложения!). Четыре чемодана — это слишком много для одного Квиритуса.
Видимо, мироздание думало так же. Оно решило помочь парню, взять на себя часть его забот — и очень быстро и аккуратно спустило на первый этаж самую тяжёлую из забот.

Бумс. Бямс. Бамс. Бумс. Бумс. Бямс. Бямс. Шмяк!
Один из чемоданов выскользнул из рук и громко поскакал вниз. Аглая очень удивилась, когда лиловый параллелепипед — почему-то один, без Квирика! — внезапно в прыжке обогнал её и шмякнулся на пол. Пластиковые застёжки обиженно хрустнули, но не позволили себе расстегнуться. Девушка спрыгнула вниз и как котёнка погладила пострадавшего по ушибленным местам.

— Квиритус?
— Прости… Он выскользнул!
Горожанка засмеялась:
— Может быть, не стоило пытаться спустить вниз сразу четыре чемодана?
Юноша смущённо улыбнулся. Отставил одну единицу багажа в сторону и — быстро, аккуратно, без происшествий — доставил две оставшиеся к выходной двери. И последний затем тоже доставил — быстро, аккуратно и без происшествий.

Катить чемоданы оказалось проще, чем спускать по лестнице. По крайней мере, катить можно было сразу все, одновременно. Квиритус, кажется, впервые в жизни оценил, какие ровные тротуары в литературной деревне. Впервые в жизни заметил жутко удобные скаты для колясок. Понял, как же удобно, когда можно дойти от одного конца деревни до вокзала на другом конце и почти нигде не поднимать (или спускать) вещи по ступенькам или бордюрам.
Катить чемоданы оказалось проще, чем спускать по лестнице. И быстрее. Намного быстрее.
Но всё же не настолько быстро, насколько предполагал Володя. На утреннюю электричку они почти опоздали, пришлось бежать, чтобы успеть запрыгнуть в отьезжающее уже чудо техники.

Первое же открытое купе оказалось свободным. Ну, а впрочем, ничего особенно удивительного в этом не было — не так уж много людей любили кататься из деревни в город и обратно. Литераторы презирают бездельников-горожан, а горожане считают литературную деревню слишком скучным для экскурсий местом.
На экране оконного стёкла киноплёнкой замелькали природно-промышленные пейзажи: вытянувшиеся над леском выхлопные трубы заводов, провода линий электропередач сквозь весенние зачатки листьев, чёрные ячейки солнечных батарей вперемешку с кустами. Статичные и безынтересные картины жизни очень даже пощупанной природы — за окном Квиритус видел только их, и ему было скучно смотреть в окно. Даже Аглае очень быстро надоело смотреть в окно, и она деловито зашуршала чем-то в своём рюкзачке.

— Будешь шоколадки?
Девушка откуда-то вытащила внушительный пакет, видимо, с шоколадками.
— Ух ты, какие запасы!
— Это остатки того, что я из города привезла. Мама считает, что в вашей деревне нельзя найти настоящий шоколад, и насобирала мне полчемодана плиток — гостинец братишке. Только Володя их почему-то не ест. Вот и остались…
- Ну, это-то мы сейчас исправим!

Картинки за окном летели те же самые, но шоколад загадочным образом делал их не такими уж и скучными. Шоколад вообще удивительная штука, счастье в спрессованном виде, огромное пространство начинок в горько-сладкой оболочке. Тает в горячих ладошках, и на пальцах остаются липкие следы. Тает под горячим языком и аккрецируется в беспричинное веселье. Квиритусу пришла в голову глупая мысль, что пресловутые «розовые очки» на самом деле коричневые и принимаются «подъязычно». Эта мысль показалась ему забавной, и он озвучил её. Аглая захихикала, открыла ещё одну плитку, отломила кусочек, лизнула и нарисовала Квиру шоколадные очки вокруг глаз. Выходка подруги тоже почему-то показалась литератору забавной, и — что ещё более странно — повторение её проделки показалось ему хорошей шуткой.
Мироздание удивлённо таращилось на двух хихикающих идиотов с шоколадными очками.

От деревни до города три часа поедания шоколада. Три часа рассказывания анекдотов. Три часа глазения в окно. Три часа времяубийственных разговоров.
— Расскажи мне о своей работе?
— Да мне нечего рассказывать, работа как работа — скучная, неинтересная.
— Брось, работа не может быть неинтересной! «Работа» — от слова «Ра» — свет, радость, Солнце.
Квиритус задумался. Мысль о родственности слов «радость» и «работа» сейчас почему-то не казалась ему абсурдной — то ли потому, что рядом был шоколад, то ли потому, что рядом была Аглая.
— Хорошо, постараюсь тебя переубедить! Ну, слушай: прихожу в Дом Литераторов я в десять часов утра. Сажусь на своё рабочее (не от слова «радость», а от слова «разруха») место и включаю компьютер. Если у меня есть какая-то недописанная повесть, то открываю файл с ней и продолжаю её. Если ничего недописанного нет, то открываю «страницу идей и предложений» своей книжной серии. На этой странице видны интересные истории других серий, которые (возможно!) можно адаптировать для нужной вселенной. Иногда просто берёшь рассказ и переписываешь с нужными исправлениями, иногда несколько простых историй комбинируются в более сложный сюжет. Иногда даже если рассказ буквальным образом плохо переносится в мир серии, он подаёт идею, из трёх-четырёх таких идей можно слепить оригинальную историю. Ну и совсем редко сам придумываешь интересный сюжет, пишешь рассказ и отправляешь его на странички других серий.
— А почему редко? Я думала, что литераторы наоборот, чаще придумывают сюжеты, чем переписывают.
— Почему? Переписать чужую историю банально проще и быстрее, чем придумать свою.
— И никто не замечает, что в разных книжных сериях одни и те же сюжеты?
— А много ты книжных серий читаешь?
- Я? Одну, «Записки будущей колдуньи», но ведь многие же, наверное, читают несколько серий?
- Нет. Большинство горожан как и ты читают только одну серию, очень мало людей иногда заглядывают в другую. Сама идея книжных серий заключается в том, что каждый читает только одну из них, как следствие — знает её очень хорошо, становится способным помнить больше деталей, нюансов, имён — и таким образом расширяется так называемая «база подразумеваемого» — множество тех вещей, которые понятны без объяснений. За счёт этого расширения базы уменьшается смысловая нагрузка на читателя, то есть в зону «лёгкого чтения» попадают сюжеты со всё большей и большей информационной плотностью, всё более и более сложные сюжеты. Получается, что внутри серии могут появляться достаточно запутанные (и при этом физически не слишком длинные) истории, что для писателя очень удобно — у него появляется больше возможностей для сложных идейных комбинаций.
— А новые книжные серии вы создаёте?
— Создать новую серию очень сложно, всё равно что создать новую вселенную. После тёплого уюта кем-то до меня продуманного и объяснённого мира как-то не хочется вылезать в чуждый холод информационного вакуума и с нуля рассказывать свою историю. Это долго, это муторно, это слишком сложно для меня. Я знал в своё время некоторых авторов оригинальных романов, но все они были настоящими эрудитами, специалистами в астрономии, биологии, социологии. Они могли нарисовать вполне жизнеспособных существ двумерного мира, они могли придумать дерзкую, необычную — и реально жизнеспособную! — общественную систему.
— А почему, раз это так сложно, они создавали свои миры, а не расширяли уже имеющиеся?
— Не знаю, понятия не имею. Эти люди очень любили свою работу — возможно, создание своей истории для них было чем-то вроде «смысла жизни», хотя точно утверждать не могу. Я не знаю.

Квиритус потянулся к временно забытому пакету с шоколадками. Сплав счастья и сладости медленно плавился, пузырьками счастья ударяя в нос, тёплыми потоками сладости обволакивая язык. Шоколад, который можно было купить в их деревне действительно не был настолько вкусным. «Ненастоящий» деревенский шоколад не дарил такого необычного чувства лёгкости, беззаботности. Не дарил той беспечности мыслей, в которой тонул Квиритус.
Пейзаж за окном сменился на более ухоженный — электричка въезжала в город.
Чучух-чучух. Тутух-тутух.
Монотонные удары колёс о стыки рельсов стали реже, состав замедлился — приближался вокзал. Мимо окон поплыли красные колонны, скамейки для встречающих, шумные информационные табло. Последний неловкий толчок — и мир вокруг наконец-то замер. Двери открылись, двое молодых людей с четыремя чемоданами выкатились под красный потолок. Под пронзительно-красный потолок пустого здания городского вокзала.

Яркие плащи, улыбающиеся лица. Город ударил одновременно по всем органам чувств литератора. В глазах рябило от самых необычных цветов и рисунках на одежде горожан, голова кружилась от смеси запахов свежих булочек и сладкой ваты. От смеха, от смеха со всех сторон звенело в ушах. Мир, окружающий Алый вокзал, настолько отличался от мира, окружающего серый Дом литераторов, что крыша улетает в неизвестном направлении. И улыбающиеся лица, повсюду улыбающиеся лица.
На привокзальной площади — улыбающиеся лица.
В трамвае до дома Аглаи — улыбающиеся лица.
На улице возле дома Аглаи — улыбающиеся лица.
И в доме Аглаи тоже — все улыбались, смеялись, шутили. Приезду ребят обрадовались так, будто Аглая уезжала не на недельку к брату в гости, а — как в книжках отца — на год в колонию сверхстрогого режима за торговлю наркотиками. Обрадовались и сразу же потащили ребят обедать. За столом не переставали шутить, расспрашивать про деревню, удивляться буквально всему и смеяться. Смеяться. Смеяться непрерывно, смеяться, умудряясь при этом есть, да ещё подкладывать приехавшим вкусные кусочки. Это монотонное веселье втягивало в себя поевшего и умиротворённого Квиритуса, укутывало его сладким теплом, с воздухом проникало в его лёгкие, с кровью поднималось в мозг. Мысли загустевали, опускались на дно, оставляя место бездумному счастью. Писатель лениво чувствовал, как его тело впитывается в мягкое кресло. Не хотелось никуда вставать — жизнь была слишком прекрасна в этой точке пространства, чтобы её покидать.

— Экскурсия по городу!
- Что?
— Экскурсия по городу. Ну, ты же устраивал для меня экскурсии по литературной деревне — вот и я хочу.
— Но… Мне… Так… Лень…
— Не притворяйся, ты просто поел. Вставай, иначе сейчас всё проспишь и вечером уснуть не сможешь. Вставай!

Экскурсия по городу, значит? Ну, экскурсией это сложно назвать - так, ознакомительная прогулка. Сложно устроить полноценную экскурсию по однообразно весёлому городу — не то что по многолико унылой деревне. Парк, наполненный плеском и холодными брызгами фонтанов; центральная площадь с яркими флагами; розарий в ароматном тумане; кинотеатр, насквозь пропахший попкорном. Неуклюжий автомат предложил им клубничное мороженое, бодрая тележка-самоходка угостила вишнёвыми слойками. Душа не билась птицей в тесной клетке — душа летела. Беспричинное веселье, наслаждение существованием кружили голову не привыкшему литератору. Прохожие в цветастых пальто понимающе улыбались Квиру, прохожие в ярких плащах заговорщически подмигивали. Мир смеялся вместе с людьми, Вселенная хохотала. Засахаренные фиалки, бананы в шоколаде, яблоки в карамели — и другие, непонятные, не описываемые и невероятно вкусные сладости, раздаваемые направо и налево забавного вида роботами, своей приятной тяжестью подогревали смесь счастья, счастья и счастья в животе.

Вселенная хохотала. Мир улыбался такими сочетаниями вкусов, цветов и мелодий, каких до этого он и представить не мог. Он закрывал глаза и падал в запах корицы. Он поднимал глаза к небу и видел Солнце настоящего зелёного цвета. Он чувствовал, как сквозь него проходят нейтрино. Он видел миллиарды гамма-всплесков на серо-голубом небе. Он слышал пульсары. Он вдыхал курс университетской астрономии, чувствовал, как оживают его старые конспекты. Аглая восхищённо таращилась на него, слушая слушая сбивчивые воспоминания об истинном устройстве Вселенной.

Но был вечер, и скоро должна была наступить ночь. Серо-голубое небо становилось всё серее, Квир с Аглаей приближались к дому Аглаи. Чем ближе был этот дом, тем глубже в легкомысленную голову Квиритуса проникало понимание того, что сейчас придётся работать. Маленький приборчик размером с ручку бессовестно напоминал о недописанной повести, грустной фэнтезийной повести, которая просилась на ручки, которая очень хотела, чтобы её закончили. Маленький приборчик размером с ручку — самый обыкновенный диктофон. Квир взял его с собой в надежде, что во время прогулки будет надиктовывать окончание повести — и даже пытался надиктовывать, но вроде как получилось не очень. Переживания не получаются достаточно трагичными, если их надиктовывает набитый сладостями рот. Но должно было получиться хоть что-то, хоть обрывки удачных фраз в мешанине влюблённых глупостей; обрывки удачных фраз, которые сосредоточенная ночь сможет сшить во что-нибудь приемлемое.

Квиритус пятый раз переслушивал запись. Не слишком плодотворной оказалась эта прогулка — даже менее плодотворной, чем ему казалось. Квир уже не искал в этом хохоте вперемешку с невнятной речью ничего полезного, он уже не ожидал ничего там найти — что-то другое принуждало его снова и снова нажимать на «Воспроизведение». Непонятно что — смутное ощущение неестественности, размытое подозрение. Память пыталась что-то прокричать Квиритусу, — но её вопли были приглушены, словно она находилась в центре океанариума. Квиритус силился расшифровать эти глухие крики, пытался понять — что не так с этой диктофонной записью?

В два часа ночи комнату, выделенную литератору, разбудил вопль потрясения.

День III

Солнце на пяти градусах под горизонтом — гражданские сумерки. Серый свет, позволяющий смотреть себе под ноги, но не позволяющий любоваться красотами вокруг. В этом сером утреннем свете яркие домики блекли, тускнели, город становился похож на литературную деревню.
Квиритус летел сквозь гражданские сумерки, нёсся сломя голову. Бежал, едва успевая смотреть под ноги, бежал, не замечая того, как это чужое, непонятное место похоже на привычные ему пейзажи. Ему не было никакого дела до того, что объединяло две локации — ведь теперь он понял их главное различие.
Что произошло? Ничего особенного: Квиритус просто понял, что горожане регулярно принимают наркотики. Да, всего лишь. Примерно в час ночи он заметил, что идиотское хихиканье часто следовало за чавканьем, и сделал ожидаемые выводы — как-никак он был сыном Витольда Кэрролла, создателя величайшей серии романов о наркоторговцах.
Только где-то в районе часа ночи Квиритус постиг «сакральный смысл» всех этих вкусностей, раздаваемых направо и налево, постиг секрет «особенного городского» шоколада. «Четыре пары разноцветных крыльев» рисовали психотропные вещества (и иже с ними) мерзостью, гадостью; Квиру было больно и омерзительно думать, что обаяние и постоянная весёлость Аглаи уходили корнями в такое, в такое… Не менее больно было осознавать, что вчерашнее счастье, которое он приписывал влюблённости и хорошей погоде, на деле оказалось лишь следствием неосторожного обращения с местными сладостями.

Квиритус летел. Летел, мчался в последний возможный островок разума в этом оглушительно хохочущем мире — в здание городской администрации. Здравый смысл, книги отца — все сошлись на том, что если кто здесь и воздерживается от сомнительных десертов, так это те, кто должен управлять этим безумием. Ведь в конце концов, раз в пирожных есть наркотики, значит, кто-то их туда подсыпает — и этот кто-то, разумеется, не стал бы сам употреблять в пищу «счастливые» вкусности.
Не вижу смысла и здесь играть в неопределённость — конечно же Квиритус был прав, и кексики действительно пекли местные чиновники. В переносном, разумеется, смысле. Нет, это не было заговором против мирного населения, скорее напротив — ведь, если опустить проблемы гуманности и морали, наркотики дарили только счастье, а счастливым горожанам было абсолютно наплевать на мораль и гуманность. Просто счастье, только счастье — бессмысленное счастье — остроумный выход из мучительного противоречия потребностей, растущих быстрее возможностей.

Здание городской администрации представляло собой… просто здание. Яркое, красивое — и в этом плане ничем не отличающееся от других рядом стоящих зданий. Четыре симпатичных башенки, похожие на апельсиновые кексы, украшенные взбитыми сливками. Даже мрачные зашторенные окна, дверь из тёмного дерева казались пятнами шоколада на десерте. Но в кремово-оранжевый цвет здание было покрашено только снаружи — внутри оно практически ничем не отличалось от привычных Кэрроллу помещений. Как будто кусочек литературной деревни спрятали в огромном пудинге.
Квиритус как будто вернулся домой. Появилась почти что уверенность в том, что здесь с людьми можно по-настоящему поговорить — не о глупостях, не хихикая через слово, не превращаясь в полупридурка. Поговорить всерьёз и о серьёзных вещах. Он даже как будто почувствовал симпатию к будущим собеседникам; и тут же одёрнул себя: он пришёл сюда выяснять, что за катавасия творится в городе и почему его никто не предупредил, а не ради «простого человеческого общения». Квиритус похлопал по щекам, вспомнил о так и не дописанной повести и вернул себе своё законное негодование, надавил на самую блестящую ручку.

Он не ошибся — дверь с самой блестящей, натёртой бесконечной чередой потных ладоней ручкой открывалась чаще других и действительно вела в некое подобие справочной. За толстым столом перед компьютером сидел молодой человек, чуть младше Квиритуса. Быстро нажав Ctrl+S он с интересом посмотрел на посетителя. Новое лицо — и это новое лицо не выглядело ни бессмысленно-счастливым, как лица посетителей-горожан, ни дружелюбно-деловым, как лица только прибывших новых сотрудников. Это лицо выглядело…растерянным?
Квиритус подошёл к столу, отчаянно пытаясь вспомнить, какие вопросы он только что хотел задать. Смешно сказать — литератор, сын Витольда Кэрролла, а не может сформулировать свои мысли. Зачем вы травите людей наркотиками? Нет, не так. Что вы подсыпаете в сладости? Нет, совсем не то. Как вы могли? Ну, тоже не годится. Почему меня никто не предупредил?

— Почему меня никто не предупредил?
— Простите, что?
— Почему меня никто не предупредил?..
Посетитель явно был не в себе. Молодой чиновник приглашающим жестом указал на диванчик в углу.
— Может быть, если вы подробнее объясните мне суть вашей проблемы, я смогу вам помочь?
— Почему меня никто не предупредил о наркотиках?
Наркотики, наркотики… Это что-то старое, неприятное. Кажется, что-то вроде табака, что-то вроде вдыхания дыма от горящего табака, только более общее. Вдыхание дыма от других горящих растений? Поедание листьев?
— Прошу прощения, я, кажется, не расслышал. О чём вас не предупредили?
— О наркотиках.
— Я вас не понимаю. Что вы подразумеваете под этим словом?
— Наркотики.
— Что это?
— Это то, что вы подсыпаете в сладости.
Тут до юноши дошло. Вот только…наркотики? Почему этот странный посетитель, одетый как местная администрация, называет ВИВАСват таким странным старым словом? Парень слышал, что вдыхание дыма раньше считалось омерзительной привычкой, не приводящей ни к чему хорошему — если, конечно, не считать чем-то хорошим больные зубы, лёгкие, печень, почки и ещё около центнера больного мяса. Что общего может иметь с таким странным занятием их ВИВАСват, единственным побочным эффектом которого было бессмысленно-счастливое выражение лица? Программа жизни, разработанная лет семьдесят назад творческой группой гениальнейших психологов, сексологов, фармацевтов и литераторов описывала каждый день восьмидесятисемилетней человеческой жизни и была рассчитана таким образом, чтобы все эти восемьдесят семь лет испытывать непрерывное, постоянное, каждый раз новое и потому никогда не надоедающее счастье. Величайшее дитя своего века — и омерзительнейшее порождение века предыдущего: что между ними общего?

— Кажется, я понял, о чём вы говорите. Пожалуйста, расскажите подробнее, что произошло.
— Я приехал в ваш город, надеялся отдохнуть. А у вас тут наркотики в сладостях. А у меня, между прочим, командировка, у меня, между прочим, работа стоит, романы не пишутся. Какая работа, когда на каждом углу в руки пирожные суют, от которых потом полдня хихикаешь?
У молодого сотрудника округлились глаза:
— Вы… Вы ели пирожные?!
— Ну да, а как их не съесть, если их чуть ли не в рот засовывают?
— Погодите-ка… Вы хотите сказать, что вы не знали про ВИВАСват?
- Нет. А что это?
— Что это?! «Всем И Вся Абсолютное Счастье» — программа жизни 95% людей, не занятых в процессах управления или творчества. И вы не знали о ней?
- Нет. И как… Как этот… Эта программа связана с моими неприятностями?
— Не знали, правда? Правда не знали? Действительно?! Серьёзно?!
— Как эта. Программа. Связана с моими неприятностями?
- Да..напрямую: все эти вкусности — её пункты: роботы-морожещики различают людей в лицо и выдают ему ровно настолько пропитанные определёнными веществами сладости, сколько предписано в его возрасте ВИВАСватом. Разумеется, все роботы связаны друг с другом, и они учитывают, сколько человек сегодня уже получил. Вы, вероятно, просто похожи на кого-то из местных — нелепое недоразумение. Просто постарайтесь забыть всё, что произошло, уезжайте прямо сейчас, вернитесь к себе, займитесь работой… Ваши вещи мы отправим почтой. Где вы живёте?
- Я..не могу, у меня командировка, я повесть не дописал… И вообще, — воспоминания о бедной просящейся на ручки повести разбудили в Кэрролле притихшее на время негодование, — разве меня не должны были предупредить об этой… вашей… ВИВАСвате?
- Ну.. Мне казалось, что все, кто не участвует в программе, знают о её существовании. Сложно не понять, когда твои друзья после окончания школы постепенно превращаются в пёструю хихикающую массу.
— Я никогда не встречался со своими бывшими одноклассниками, которые уехали в города.
— Родственники? Просто знакомые горожане?
— Никого.
— А зачем вы тогда вообще сюда приехали?
— Девушка… И я, кстати, не могу просто так взять и уехать, не попрощавшись!
— Как вас зовут?
- Что?
- Имя. Ваше имя.
— К-квиритус. Квиритус Кэррол.
— Так вот, мистер Кэррол, неужели вы всё ещё хотите встретиться с этой девушкой, после всего, что узнали здесь? Вам же, наверное, нравилась её улыбка, её постоянная весёлость, солнечность, её смех. Вы, Квиритус, писатель, верно? Наверное, яркие платья этой девушки очень выделялись на фоне скромной одежды ваших коллег, да? И вот теперь увидеть других горожан, и вот теперь узнать такое. Неужели, мистер Кэррол, вам всё ещё хочется «попрощаться»?

Квиритус замолчал. Паренёк, наверное, был прав: все тёплые воспоминания об Аглае перекрывал уродливый речетатив («…мерзость, мерзость, мерзость…») в его голове. Её фигурка стала казаться ему нелепо яркой, искуственной, словно вылепленной из детского пластилина. Квиритус представил город: оранжевые, нежно-салатовые, голубые стены сочатся вязкой слизью, её потоки стекают на свежевымытый асфальт, переплетаются, смешиваются в пёструю липкую субстанцию, затопляют городские улицы. Из радужной слизи поднимаются пластилиновые фигуры: без лиц, с огромной щелью вместо рта, в которую непрерывным потоком летят крохотные печеньки и дольки шоколада. Фигуры поворачиваются к нему, вылепливают жутковатое подобие улыбки и неуклюже двигаются к нему, своим нелепым порывом поднимая волну затопившей улицы разноцветной дряни; и эта волна несётся на Квиритуса, похожая на зевок огромного пёстрого бегемота, поднимается всё выше, обнажает измазанные в шоколаде зубы и нежно-розовую пасть, и… разбивается о толстый письменный стол.
Квиритус кое-как написал на первом попавшемся листе бумаги свой адрес, адрес Аглаи; пробормотал что-то вежливо-прощательное и сбежал.

Нежно-розовый диск Солнца прячется за домами, словно девушка, заигрывающая с незнакомцем. Шесть часов утра. Маленькая Земля привычно крутится вокруг своей шаткой оси, чтобы для маленьких людей прошло ещё немного времени; не зная, что маленькие люди уже давно доверили считать часы и минуты браслетам на запястьях. Маленькая Земля привычно чертит круги в пустоте, всё меньшие и меньшие круги. Маленькая Земля, как котёнок, выгибает водную спинку под ласкающим солнечным теплом. Маленькая Земля продолжает медленно падать.
Алый вокзал казался частью нежно-кровавого неба, его продолжением. Плащи принуждённо-весёлых цветов, изуродованные счастьем лица — город ухмылялся Квиритусу в спину запахом корицы. Электричка привычного, родного сине-серого цвета хмуро смотрела на Квира, словно на опаздавшего друга.
Подождав, пока взъерошенный литератор выберет купе, электричка неторопливо стартовала. На экране оконного стекла киноплёнкой замелькали природно-промышленные пейзажи: чёрные ячейки солнечных батарей вперемешку с кустами, провода линий электропередач сквозь весенние зачатки листьев, вытянувшиеся над леском выхлопные трубы заводов. То, что вчера было всего лишь фоном для тёмного силуэта хохочущей девушки, сегодня стало самодостаточной пейзажной галереей. Задний план выступил вперёд.
Квиритусу казалось, что в купе пахнет шоколадом. Квиритусу казалось, что в купе пахнет Аглаей. Он пересел в другое, но и оно оказалось насквозь пропитанным Аглаей и шоколадом. Квиритус заглянул в третье, четвёртое, Квиритус бежал по электричке, распахивая двери, и из каждого купе на писателя вываливался сладкий рыже-зелёный запах.

Мне всё это мерещится. Мне всё это мерещится. Мне всё это мерещится! Отчаянные вопли резервных запасов здравого смысла кое-как привели литератора в чувство. А разве ожидалось что-то иное, ожидалось, что можно просто сбежать и с корнями выдернуть из памяти самое яркое пятнышко на её серовещественном фоне? — здравый смысл перешёл на наставительно-ироничные интонации. Короткая поездка, возмутившая рой бескрылых желаний в бедном Квире, приговорённом теперь любую встреченую девушку сравнивать с Аглаей, приговорённом теперь бродить по литературной деревне и вспоминать пёстрый город. Приступы плохого настроения с этого дня будут вдвойне мучительны, ведь теперь любой приступ плохого настроения будет усугубляться мыслью о том, что если бы Квиритус в своё время уехал в город, он бы ни о каких приступах плохого настроения и не знал.
Злость, обида, отвращение бешеными кошками носились по шведским стенкам рёбер. В животе словно включились танцующие фонтаны, выстреливающие разноцветными струями в горло; и в горле подсвеченная вода загустевала, сворачивалась комочком и застревала. Профессиональный литератор пытался описать своё состояние, но снова и снова получал бессмысленные несвязные фразы.

А электричка замедляла ход, въезжая на территорию деревни. Окна лениво показывали пустой вокзал, таблички, пластиковые скамейки и одинокого встречающего. Владимир Халпберн бодрым утренним шагом маршировал рядом с тормозящим составом. Когда электричка окончательно остановилась и двери открылись, он встал немного правее выхода, так, чтобы вернувшийся Квир сразу его заметил.
— Доброе утро, Квиритус.
- Эмм..доброе утро. А как.. Как вы узнали, когда я приеду?
— Позвонил родителям. Они сказали, что утром тебя уже не было, и я решил встретить самую раннюю электричку.
— Но зачем меня вообще встречать?
— Поговорить.

Квиритус изобразил удивлённое выражение лица.
— Поговорить? О чём?
— О многом. Как тебе город?
— Н-нормально…
— Нормально, уверен? Тогда почему сбежал оттуда на первой же электричке?
— Простите, Владимир… Это не потому.. не потому, что мне не нравится ваша сестра.. или ваша семья, просто… Просто мне неприятно было оставаться в месте, где люди едят какую-то странную веселящую гадость, и вообще… И вообще, вам ведь тоже это не нравится, я помню, Аглая рассказывала, как вы отказывались есть городской шоколад! И, и…
— Успокойся. Я не пытаюсь тебя ни в чём обвинить или хотя бы упрекнуть. Просто честно скажи: как тебе город?

Разговор остановился на пару минут. Квир всё ещё не был уверен, что его мнение не обидит Владимира, и старался подобрать слова помягче.

— Квир. Я действительно не расстроюсь, что бы ты мне ни сказал.
- Но..
— Не обижусь. Правда. Правда, не обижусь. Рассказывай давай!
— Ну… Город меня напугал. То есть, сначала он мне даже понравился: все люди весёлые, яркие, дома тоже яркие, не как у нас. Все смеются, едят сладости. И я тоже их ел, и мне тоже было смешно, мне было невероятно хорошо, как будто меня начинили шариками счастья. А потом, а потом, ночью, я понял, что всё это веселье вызывают сладости.. как в папиных книгах. Побежал к местным управляющим. Там мне рассказали, что поедание этих.. «непростых» вкусностей у горожан в порядке вещей, что они почти всю жизнь их едят, и… И Аглая тоже. Я понял это, испугался и сбежал.
— То есть ты действительно до этой командировки ничего не знал про ВИВАСват?
- Нет.. А.. Вы знали? Чёрт, конечно знали, вы же поэтому не ели гостинцы, правильно?! Но почему тогда меня не предупредили, отправляя в такую командировку?
— Не рассказал, да. Ну, во-первых, потому, что о программе жизни горожан знают практически все; не удивлюсь, если ты окажешься единственным в литературной деревне, у кого — так уж получилось — нет ни друзей, ни родственников, живущих в городах. И, во-вторых, я же видел, как ты влюблённо таращился на Глаю, поэтому и решил, что простых слов в такой ситуации будет недостаточно.
- Так. Вы. Это. Специально..?
- Да. Зато теперь вы, Квиритус, не понаслышке знаете, что такое город и будете, как все нормальные люди, обходить стороной горожан и горожанок.

Квир круглыми-круглыми глазами смотрел на старшего литератора. Возможно ли, что всё это безумие имело своей целью внушить ему такое же, как и у коллег, отвращение к большей части человечества? Внушить презрение к людям, которые предпочли сделать из своей жизни вариацию чьего-то чужого сюжета, а не собственную историю? Мысли пузырьками взболтанной газировки носились в голове литератора. Но за рабочим компьютером все его коллеги жили по принципу «так проще», создавая бесконечные вариации чужих выдумок. Тогда почему они презирали в реальной жизни то, что считали приемлемым в литературе?
«Да ведь ты сам недавно презирал городскую жизнь» — ехидно напомнил самым наглым образом переметнувшийся на другую сторону здравый смысл. Квир попытался возразить, оправдаться, но воображаемый собеседник только саркастично хмыкнул в ответ. Квиритус эмоционально доказывал, что утром он испытывал скорее отвращение, чем презрение, но ответ остался таким же.

- Ну, кажется, вам есть, над чем подумать, а мне пора. Продолжим разговор завтра, в Доме Литераторов. До свидания, Кэррол.
— До свида…
Владимир развернулся и ушёл, не дослушав ответное прощание. А Квир остался, единственный человек на маленьком деревенском вокзале. Растерянный, как ребёнок, оставленный мамой в очереди; брошенный всеми своими мыслями, легкомысленно сбежавшими из родной головы. Он медленно, словно по полузабытой привычке, двинулся к выходу, и привычные ненавязчивые краски знакомых мест тихо приветствовали его. Тротуары, за эти два дня ставшие ещё немного грязнее; клён, поймавший Солнце. Квиритус подставил голову апрельскому мокрому ветру и позволил ногам самим выбирать дорогу.
Весенний воздух и усталость унесли с собой последние намёки на злость. Разум, свободный от искажающих эмоций, медленно перерисовывал картину мира; замазал белым и заново расчерчивал окрестности деревни. Аглая, ВИВАСват, Алый вокзал. Всё, что знал о городе Квиритус, находило своё место на наброске. Кисть, баночки гуаши - всё, что знал Квиритус о городе, он раскрашивал заново. Смех прохожих — чудесно, рыжий мазок перечеркнул чертёж. Мороженое — прекрасно, жёлтая полоска присоседилась к оранжевой. Парк, фонтаны, яркие домики — замечательно, поверх жёлтого лёг красный штрих. Чётко размеченная программа, веселящие сладости, однообразие — мерзко, дико; на красно-жёлтом рисунке кисть оставила тёмные пятна.
Последняя деталь — и у Кэррола снова есть чёткое представление о мире.

Однако оно не совсем совпадает с тем, которое ожидал Владимир. В нём нет даже намёка на отрицательную оценку городов или горожан. Квиритус больше не считал ВИВАСват чем-то мерзким: отвращение, родившееся шесть часов назад, не успело въесться в голову настолько, чтобы его нельзя было оттуда выдавить бесстрастной переоценкой ценностей. Мнение литератора о городе теперь звучало бы так: прекрасное место, со своими недостатками. И это мнение, как он, конечно, понимал, отличается от мнения остальных литераторов. Если бы Витольд Кэррол случайно узнал, что сейчас думает его сын, он бы сразу объявил себя бездетным. Витольд Кэррол, создатель серии, в которой роман за романом уничтожается мир, пропитанный психоактивными веществами. Витольд Кэррол, единственный родитель, на выпускном не переживавший о том, что сын может выбрать судьбу горожанина. На выпускном Квиритусу действительно не хватило дерзости поступить не так, как ожидал отец, — а может, ему помешало сбежать отсутствие хоть какого-нибудь представления о городе. А может, сказались частые домашние лекции старшего Кэррола о том, что лёгкий путь равносилен падению, и что только пройдя своим особенным путём через заросли жизни можно из человека превратиться в уважаемого человека, а превращение из человека в уважаемого человека должно быть конечной целью любого человекоподобного существа.

Но выпускной давно прошёл, и выбор был сделан, и уже не имеет никакого значения, что именно на него повлияло. Солнце важно раздулось, подползая к высшей точке своего суточного пути. Ещё примерно четверть часа — и наступит местный полдень, и Солнце начнёт свой ежедневный медленный спуск, чтобы вместе с последней электричкой потеряться где-то в направлении на город. Квиритус обернулся: где-то там, на северо-западе под горизонтом пряталось место, в которое он пообещал себе никогда не возвращаться. Пряталось то место, куда уезжали семнадцатилетние ребята, выбравшие лёгкий способ дожить до белых тапочек. Пряталось место, в которое давно не семнадцатилетнему Квиритусу не было никакого смысла возвращаться.
Но, может…
А кто его знает. Городские сладости дарили литератору приятные необычные ощущения, хоть и предназначались они вовсе не ему. Конечно, это ещё не значило, что ВИВАСват можно адаптировать под опоздавшего беглеца, но оставляло какую-то надежду.
В конце концов, никто же ему не мешает спросить?
Категория: История | Просмотров: 109 | Добавил: eeee_DIHT | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]